Россия. 1934
«Герои могут погибнуть, — внушали мне, — но идея должна жить».От меня требовали оптимистического звучания сцены массовой казни. Подобная одержимость характерна для них во всем.
— И все же, в чем вы видите их будущее?
— В том, что им удалось вытравить в людях страх перед будущим. Западноевропейский человек уже с двадцати лет изводится мыслью о том, что с ним будет к семидесяти годам, и мысль эта всю жизнь сковывает его сильнее, чем рабовладельческое иго. Мы внушаем себе, будто бы являемся личностью, индивидуальностью; о какой индивидуальности может идти речь, когда каждый с младых ногтей подвержен рабской страсти накопительства! Здесь же существует лишь коллективное будущее. Человек, у которого ничего нет за душой, даже не задумывается о каком-то личном будущем. Если жизнь его прочно гарантирована даже вопреки этому, представляете, какие возможности открываются для развития личности? Какой безграничный простор для способностей, не связанных навязчивой мыслью, что ценность их заключается лишь в деньгах, какие с помощью данных способностей можно заработать? Понимают это, пожалуй, только люди искусства. Но ясно, что именно здесь истоки неуловимого понятия, которое мы в мечтах своих называем свободой.
Интереснейшие подробности из жизни советской России.
В коридоре слышен топот ног. Первым входит худенький темноволосый паренек, на пороге еще раз стряхивает с сапог дождевую влагу, мокрые руки вытирает о свою густющую шевелюру и, слегка шепелявя, представляется по-французски. Это и есть якут.
Откуда он знает французский? Собственно, он потому и пришел, что может поговорить со мной. Неохотно, с отступлениями и паузами, он рассказывает историю своей жизни, а я слушаю с возрастающим изумлением.
Мой собеседник принадлежал к кочевому племени, которое обычно раз в году разбивало стойбище на окраине какого-нибудь города, где меняли меха и шкуры на ножи, иголки, карманные зеркальца и цветные почтовые открытки. И вот однажды, в 1920 году, у города их встретили русские солдаты и без лишних слов отобрали все оленьи шкуры. Возникла короткая стычка, и полплемени полегло мертвыми. Оставшиеся в живых бежали, и торжественная клятва отомстить обидчикам скоро превратила их в форменную разбойничью банду. Они нападали на русские поселения; что могли унести с собой — брали, чего не могли унести, то, как говорится, предавали огню и мечу.
О том, что русский русскому рознь и существуют на свете красные и белые, мстители узнали лишь тогда, когда после очередной схватки всех их взяли в плен. По всей видимости, им грозил расстрел, но прежде было проведено расследование, чтобы дознаться; по чьему наущению нападали они на русских. И тут почти сразу же выяснилось, что обидчики якутов были царскими приспешниками, и если уж речь идет об отмщении, то следует бороться именно с белогвардейцами. Бывшие разбойники получили не только помилование, но и оружие, а на прощание им вручили большой портрет Маркса и красное знамя.
— Остальное нетрудно домыслить. Мы воевали на стороне красных. Обращались с нами очень хорошо, снабжали всем необходимым, а под конец даже дали нам четырех политкомиссаров. Они-то и привезли меня в 22-м году впервые в Москву, так как к тому времени я уже командовал ротой. Тогда я и научился грамоте.
— А как же ты освоил французский?
Через сколько столетий мы перескочили в одночасье? Сейчас мы с этим якутским парнем беседуем так, словно в компании парижских студентов.
— Можешь себе представить, каким рисовался в моем воображении Запад, о котором я все даще слышал: этакий рай земной, да и только. Путевые очерки, а впоследствии технические и философские исследования я глотал с такой жадностью, как ребенок — сказки. Затем я выучил французский и в какой-то степени овладел немецким.
http://scepsis.ru/library/id_1758.html
По мнению целого ряда западноевропейских экономистов, Россия со всеми ее фабриками, заводами и учреждениями давным-давно должна была рухнуть. Оправданием этому сугубо объективному утверждению может служить лишь тот факт, что, по мнению российских экономистов, западный капитализм тоже давным-давно должен был загнуться. Более того, последние, судя по всему, более категоричны в своих утверждениях: капитализм уже рухнул, а существование его не более чем фантом, крикни: «Король голый!» — и он со стыда тотчас провалится сквозь землю.
http://scepsis.ru/library/id_1767.html
— Существует пять категорий, то есть пять видов снабжения. К обеспечиваемым по первому разряду относятся все работники физического труда, инженеры, специалисты, прославленные артисты и ученые. Их норма самая высокая и самая дешевая по цене. Скажем, хлеба они получают два фунта в день.
Ко второй категории причисляются служащие, пенсионеры, члены семьи, учителя, воспитатели. Этим положено восемьдесят процентов от той нормы, которая выделена первой категории, поскольку они не выполняют тяжелых физических работ.
Третий разряд снабжения существует только на бумаге, сюда пока что не занесли никого.
Четвертая категория привилегированнее даже первой: сюда относятся иностранные специалисты, которых приходится гладить по шерстке. Они получают сколько влезет, но и платят за все — будь здоров!
В пятую категорию входят высокопоставленные государственные служащие, народные комиссары, руководители учреждений, военный комсостав от командира полка и выше… Чего это ты скривился? Может, тебе не по душе то, что я говорю?
— Не обращай внимания, рассказывай дальше.
— …Значит, генералы, директора заводов и трестов, ответственные партработники. Этих на всю страну примерно тридцать тысяч. Норма снабжения им выделена такая же, как иностранцам, но платить приходится дороже. К слову сказать, зарплата у них довольно невысокая: директор завода получает шестьсот рублей. Кстати, такой же заработок и у Сталина.
Дети поступают в школу с восьми лет и обязаны пройти семь классов. На этот период распространяются всяческие блага и поощрения: одежда, бесплатное питание, летний отдых и так далее. Учебная программа в школах-семилетках единая по всей стране.
После седьмого класса каждый, за исключением больных и увечных, поступает в фабрично-заводское училище, где сразу же осваивает профессию: классные занятия чередуются с практическими. Практика, то есть работа в мастерских, длится шесть часов в день, классные занятия — пять, и так через день. Но кроме того, на вечерних курсах учащиеся могут пройти материал двух последних классов средней школы — восьмой и девятый, что уже считается подготовкой к вузу.
— А если кто не хочет поступать в вуз?
— Тот волен оставаться рабочим. Обслуживание станков можно освоить за полгода, рабочую квалификацию — за два. Известно ли тебе, что у нас студентам вузов выплачивается пособие?
— Поступить в вуз может каждый?
— В первую очередь дети рабочих и бедных крестьян, в особенности те, кто уже прошел подготовку в заводском училище и знаком с физическим трудом. Лишь затем предоставляется право детям бывших чиновников и буржуев, да и то если в вузе еще есть места.
— По-моему, это несправедливо, Николай Павлович.
— Несправедливо с точки зрения какой справедливости?
— Не понимаю. Разве справедливость не одна?
— У каждого класса своя. Пролетарская справедливость требует, чтобы интеллигентская прослойка наконец-то сформировалась из представителей трудового народа.
— Николай Павлович, это не справедливость, а классовый интерес.
— Как посмотреть. Кстати, после окончания фабрично-заводского училища дети из «бывших» с таким же правом могут поступать в институт, как и мы.
Жизнь у директора завода тяжкая, не позавидуешь. Тут, брат, одних знаний да умения мало, требуются терпение и выдержка. Заводом ведь нельзя управлять по своему произволу, руководство в общем-то осуществляет заводской, совет, который каждую неделю собирается для открытого совещания, где может высказаться любой желающий… А желающие всегда находятся. Александр Григорьевич, почему в седьмой цех масло поступает не чистое, а с примесями? Александр Григорьевич, когда же у нас отремонтируют станки, так невозможно работать! Почему в столовой четвертый день дают одну рыбу?.. Сверху тоже спуску не дают: товарищ Дуков, почему завод недовыполнил два процента против намеченного плана? Короче, забот у директора хватает.
http://scepsis.ru/library/id_1769.html
Конечно, сами русские прекрасно сознают это и, едва зайдет речь а бюрократии, устремляют на тебя молящий взгляд. Что с этим делать? Подскажи, посоветуй!
Я посоветовал им произвести еще одну революцию, поскольку без решительных мер не обойтись. Как-нибудь ночью, когда архивы опустеют, захватите их штурмом. Раздайте охапки папок и бумаг народу, и проблема отопления хотя бы на одну зиму будет решена. Да и с квартирным вопросом станет полегче, ведь сколько комнат освободится! И сколько людей! Все дела будут решаться без задержек и проволочек.
Даже самых уравновешенных коммунистов, хотя все они стараются выработать в себе спокойствие и хладнокровие, выводит из себя сравнение советской действительности с «другим крупнейшим коллективным устремлением» — с фашизмом. По невольно оброненным замечаниям я усвоил это с первых же дней.
Эффект, подобный взрыву бомбы, вызывают мои слова, когда во время чаепития у советского журналиста Андрея Нишкина я упоминаю имя Муссолини. Гости, беседующие по углам, мгновенно умолкают. Толстый очкарик, который в этот момент прихлебывал чай, резким движением ставит чашку на стол и направляется ко мне, недобро поблескивая глазами и воинственно выпятив подбородок.
В испуге я повторяю фразу. В Италии, мол, царит образцовый порядок, на улицах чистота, в магазинах полки ломятся от товаров, в музеях введено бесплатное посещение, проложены великолепные дороги, железнодорожный проезд стоит дешево. Все это я видел собственными глазами.
Нет-нет, истинность моих слов не подвергается сомнению.
Молодой писатель-романист с горящим взглядом темных глаз — ладно сшитый коричневый костюм он носит с рубахой-косовороткой — решительным жестом прерывает возмущенный ропот присутствующих.
— Проложить хорошие дороги и заполнить магазины товарами — это и мы бы могли, — начинает он с нарочитым, взвешенным спокойствием, свойственным всем русским ораторам. — Более того, нам удавалось достичь благосостояния. Раза два-три складывалась ситуация, когда, казалось, лучшего и желать не приходится. Конечно, применительно к нашим условиям. Витрины были забиты превосходными товарами, еды, одежды — всего хватало. Обыватель вздохнул с облегчением…
— Вот видите…
— Что вздохнул с облегчением — это и мы увидели: до беды пока не дошло, но отмахиваться от предостережения не стоит. Выходит, напортачили мы.
— Значит, этот путь был ошибочным?
— Именно, в точку попали! К концу НЭПа условия жизни в России почти не отличались от западных. Повторяю, все у нас было, от товаров первой необходимости до предметов роскоши: превосходные английские ткани, немецкие фотоаппараты.
— Даже шоколад с орехами! — вставил кто-то из гостей.
— Всевозможный шоколад, финики, велосипеды — все мы получали из-за границы, европейские страны соперничали между собой, кто больше товаров поставит. Даже в кредит.
— Не понимаю, чем вам это не нравилось! Власть была в ваших руках, ну и строили бы социализм!
— Это лишь на первый взгляд могло так показаться. Но ведь мы превратились в колонию, попали в полную зависимость от заграницы, от капиталистов, и им ничего не стоило прикончить нас, когда заблагорассудится. Да и революция наша вылилась бы в мещанское благополучие. Нам необходимо было обрести независимость и заняться созидательной работой. Вместо шелковых чулок да фиников следовало покупать у заграницы станки, чтобы самим производить все необходимое, от швейных машинок до самолетов. Пришлось отказаться от роскоши и в какой-то мере даже от благосостояния. Надо было придерживаться линии.
О линии речь будет заходить еще не раз. А пока что я выражаю недоумение: почему пришлось отказаться от благосостояния, чтобы построить завод?
— Потому что строительство необходимо было проводить в темпе. Ведь мы абсолютно все покупали у заграницы, вот и вынуждены были отнять кусок ото рта, чтобы приобрести динамо-машину. Так настал конец НЭПу. Когда было решено прекратить эту политику, кажется, Молотов сказал на съезде Советов: «Товарищи, года на три-четыре придется затянуть пояса потуже. Теперь революция вступает во второй очень важный период.
— И вам действительно пришлось туго?
— Победовали, победовали и перестали. Благосостояние снова надвинулось на нас, я бы сказал, угрожающе. На заводе производство шло полным ходом, крестьяне — я имею в виду зажиточных — были своей жизнью довольны, всем казалось, трудности позади.
— Однако линия…
— Правильно! Революционная линия все еще не выправилась. Пока мы занимались индустриализацией, на селе сложилось опасное положение.
— Вы же только что сказали, будто производство наладилось.
— Наладиться оно наладилось, но как? Вот в чем вопрос! Раскрепощенные крестьяне, получившие землю, пошли по пути, проторенному в прошлом веке независимым крестьянством Европы. Этот путь привел к формированию нынешнего мелкобуржуазного общества, что вовсе не является нашей целью. В русской деревне произошло классовое расслоение: за короткий промежуток времени образовалось почти столько же эксплуатируемых, сколько было раньше. Трудности начались уже в процессе распределения земли. Когда прогнали помещиков, крестьяне…
— У кого была лошадь с телегой, — перебил оратора кто-то из гостей, - тот прихватил из барского дома больше «безлошадных», которые тащили добро на своем горбу.
— …Словом, уже в начальный период возникло существенное неравенство. Лучшие земли захапали крестьяне позажиточнее, те, кто пользовался большим влиянием; постепенно они прибрали к рукам и земли тех, у кого не было ни тягловой силы, ни соответствующих орудий труда. Находились ловкачи, которые под предлогом испольной аренды держали по полсотни батраков! Стоит заметить, что именно они-то, пробравшись в председатели сельсоветов, громче всех кричали о коммунизме. В деревнях они представляли революцию. Среди партийных раздавались голоса: не стоит, мол, сейчас с ними связываться. Построим сперва социализм для промышленного пролетариата, а там и с крестьянами разберемся, на все дела сразу, мол, рук не хватит. Поживем хоть какое-то время в покое, прежде чем неприятности затевать. Но люди дальновидные сразу углядели… Я заранее киваю.
— …что в линии опять наметилось искривление. Началось преобразование села, что равносильно разворошить улей. Снова все полетело кувырком. Правда, и мы допустили кое-какие перегибы, зато теперь все уже позади. Если вторую пятилетку выполним успешно — а мы ее наверняка выполним, тогда…
— Тогда и с линией наконец все будет в порядке? Теперь мои подначки доставляют им удовольствие, отовсюду раздается смех.
— Ну, это бабушка надвое сказала! Мы ведь не гении, можем и ошибиться. А ошибемся — опять начнем все сначала.
— Снова нищета и недоедание?
— Да!
— Все сначала! — опять вмешивается кто-то. Улыбаясь, я хочу обвести их взглядом, и тут мне делается неловко. Лица, только что задорно смеющиеся, враз меняются, становятся решительными, серьезными. Чудится, будто бы на миг мне приоткрылась пресловутая глубина славянской души — по всей видимости, непридуманная. Я чувствую, что в эту минуту можно было бы подбить всю компанию на какое-нибудь рискованное дело, ради которого они были бы готовы хоть завтра пожертвовать жизнью. Полвека назад в такие моменты, должно быть, и сколачивалась студенческая группа, месяца через два уже мастерящая самодельную бомбу.
http://scepsis.ru/library/id_1770.html
Впрочем, пьяные попадаются исключительно лишь на улицах. Одну причину я вычислил сразу же, с места не сходя: подгулявших никто не гонит, милиция и вовсе не обращает на них внимания: пускай себе околачиваются на улице, покуда не протрезвеют. Вскорости додумался я и до другой причины, задав себе вопрос: а откуда эти пьяные здесь берутся? Отчего не торчат в кабаках, как принято на благопристойном Западе?
Да оттого, что питейных заведений здесь нет — во всяком случае, доступных для простого люда.
Зато водку можно купить в любом государственном магазине — довольно хорошую и довольно дешево.
Споры разгорелись по поводу того, существует в России проституция или нет.
С моей точки зрения, сама постановка вопроса проясняла картину. Если дискуссия шла о существовании проституции, значит, если она и существует, то в весьма незначительных масштабах.
Мне довольно часто доводилось ходить ночью по улицам, но нигде я ни разу не видел ни одного из тех убогих созданий, которые в определенных городских кварталах Европы и Азии околачиваются целыми стаями.
Правда, от других людей, а также на сегодняшней вечеринке я слышал, что и здесь это явление имеет место. Но где же проституция, в какой форме она скрывается?
— Есть ведь такие мерзкие твари, — пылал праведным гневом некий поэт на нашем сборище, — которые не стыдятся идти на содержание. Выходят замуж за хорошо оплачиваемых иностранных спецов или за советских людей, лишь бы обеспечить себе безбедную жизнь.
«Вон ты куда загнул! — подумал я. — Если, по-твоему, это проституция, тут и спорить не о чем». И я не стал вступать в полемику.
Анна Андреевна и прежде, и сейчас, в ресторане, считала недопустимым, что женщины торгуют собой, когда могут заработать на хлеб честным трудом.
Конечно, и это слабый аргумент. Разве не процветала проституция в тех странах, где каждой женщине доступен был «честный» труд?
По мнению нашего спутника, Ивана Алексеевича, проституции в России положило конец то обстоятельство, что мужчинам — за редким исключением — нет нужды прибегать к платным утехам. Каждый находит себе пару, даже без отягчающих уз брака.
Выясняется и еще одно обстоятельство: проституция подлежит уголовному наказанию, причем карают не женщину, а мужчину. Попадешься в третий раз — и у тебя на полгода отберут профсоюзный билет. Попутно я узнал, что гомосексуализм также карается законом как уголовное преступление — тремя годами принудительных работ.
http://scepsis.ru/library/id_1771.html
…Примерно году в 1923-м башкирские коммунисты прибыли на всесоюзный съезд, однако на другой день мужчины с возмущением покинули заседание, поскольку в нем принимали участие и женщины. Год спустя они удалились с публичного собрания по той причине, что женщины — товарищи по партии — предстали без паранджи! Теперь же они спокойно обсуждают с женщинами все жизненно важные вопросы.
Вступление в брак, о котором можно прочесть немало язвительных высказываний, обставлено проще, чем покупка билета в кино. Товарищу стукнуло восемнадцать, девушке исполнилось шестнадцать… Желаете вступить в брак? Пожалуйста! Я побывал и в бюро записи актов гражданского состояния — все равно что на почту зашел. Ничего особенного я не увидел: брачующиеся вели себя тихо, сдержанно. Чувство целомудрия не позволило мне долго торчать там праздным наблюдателем. Среди вступающих в брак люди молодые и постарше, рабочие и студенты. Словом, это были люди в момент сугубо личного поворота в жизни, когда присутствие посторонних излишне. Развод обставляется и того проще: достаточно присутствия лишь одной из сторон. И плата взимается совсем небольшая — всего пятьдесят копеек. Не считая двенадцати копеек за марку в случае, если другую сторону требуется поставить в известность о разводе.
Сложнее обстоит дело, если в семье есть дети.
Советское законодательство, чрезвычайно облегчившее воссоединение любящих сердец, наложило на родителей неукоснительное выполнение обязательств по отношению к детям. Начать с того, что супругам предоставляется возможность не заводить детей, если они в семье нежеланны. Этого принципа придерживаются кое-где и в Европе — насколько мне известно, в части епископских кругов Британии. Ну а продолжить можно тем, что родители совместно отвечают не только за физическое, но и за духовное воспитание детей. Ежегодный прирост населения в стране составляет три миллиона душ.
Во всех прочих отношениях супруги располагают полнейшей независимостью: ни тебе совместного имущества, ни обязательного совместного проживания, ни общего ведения хозяйства. Ну и понятия алиментов, естественно, тоже не существует — зачем, если отец и мать зарабатывают оба?
Теперь становится понятным принцип: свобода любого рода базируется на материальной независимости. Лишь в случае нетрудоспособности или старости супруги должны заботиться друг о друге — на взаимной основе.
http://scepsis.ru/library/id_1772.html
В цехах вулканизации через каждые три метра вращаются мощные вентиляторы, вентиляционные трубы поглощают изрыгаемые станками жар и вонь, однако им не удается полностью очистить воздух.
В одном из коридоров объявление в полстены оповещает трудящихся о том, что на прошлой неделе тысяча девятьсот двенадцать человек были призваны в армию. «Товарищи, дайте знать руководству, если среди призывников есть люди, недостойные службы в пролетарской армии!»
— Кто же считается недостойным служить в пролетарской армии?
— У кого отец был кулаком, купцом или вообще эксплуататором, а призывник утаил этот факт.
В ответ на мой удивленный взгляд сопровождающая поспешно добавляет:
— Но если он не скрывал свое происхождение, то к нему нет никаких претензий.
Столовая, отделенная от цехов лишь тонкой дощатой перегородкой, сверкает чистотой. Среди столов, накрытых белыми скатертями, кадки с пальмами, на окнах цветы.
Стоимость обеда для получающих менее ста рублей чернорабочих — семьдесят копеек, для ударников — рубль, для обычных рабочих — рубль двадцать. Ударникам два раза в день полагается мясо, остальные взамен второго мясного блюда довольствуются рыбой. Меню очень простое: борщ со сметаной и довольно большим куском говядины, каша и пирожок. Те, кто занят на вредном производстве, сверх того получают еще одно блюдо.
Рабочим завода полагается не только обед, но и завтрак, для всех одинаковый: два яйца, каша, кофе или какао. Следует пояснить, что русские привыкли завтракать плотно, поскольку обедают они поздно — часа в четыре. Общая цена завтрака и обеда в заводской столовой: для малооплачиваемых девяносто копеек, для зарабатывающих более двухсот рублей — рубль семьдесят.
http://scepsis.ru/library/id_1773.html
До сих пор билеты всегда брали мои спутники, теперь очередь за мной, но мелких денег у меня нет. Я вручаю своему непосредственному соседу десятку и говорю: «Четыре до Красной площади».
Нас с кондуктором разделяют по меньшей мере человек тридцать, цепляющихся за поручни. Какое-то время мне еще удается проследить путь синенькой бумажки, но потом та исчезает с глаз долой. Публика в автобусе — на западноевропейский взгляд — отнюдь не вызывает доверия. Да и десять рублей — сумма немалая. Пропадет так пропадет, утешаю я себя, главное — моя совесть чиста. Во всяком случае, никто не упрекнет нас, что мы решили прокатиться «зайцем», что, кстати сказать, здесь и не практикуется. Проходит минут десять, нам уже вот-вот выходить, ни билетов, ни сдачи нет как не бывало. Достаточно всего лишь одному человеку из тридцати нарушить цепочку, что в толкотне и непрестанном движении от входа к выходу осуществить проще простого. Не беда, по крайней мере, обогащусь опытом, думаю я.
Опытом я и в самом деле обогащаюсь. В этот момент кто-то легонько подталкивает меня в плечо: стоящий позади меня человек, змеиным движением изогнув туловище, поверх головы сует мне билеты и сдачу. Даже при всем желании я не смог бы затолкать их в карман.
После того как мы выходим из автобуса, я, дав волю любопытству, пересчитываю сдачу. В точности девять сорок, ни копейкой меньше. В ответ на недоуменные взгляды моих спутников делюсь с ними своими наблюдениями, поскольку факт кажется мне характерным. Насилу мне удается втолковать им, что здесь, на мой взгляд, такого уж особенного. Деньги не пропали по дороге? Никто не присвоил их себе? Да у нас сроду такого не бывало! Я ссылаюсь на пресловутых карманников.
— О, это же совсем другое дело! Деньги на билет и воришка передаст без всякого, ему и в голову не придет украсть их. Тут ведь речь идет о доверии. «О важной функции коллектива», — тотчас научно формулирует один из нашей компании.
Должно быть, уже минуло два часа пополуночи, когда я в одиночку бреду по Кузнецкому Мосту, где, конечно, и намека нет на мост, как тщетно было бы искать ореховые деревья на Большой ореховой улице в центре Пешта. Это торговая улица, даже сейчас, средь ночи, по обе стороны ее сверкают витрины и светятся вывески. На ступеньках магазинов дремлют пожилые мужчины и женщины в обнимку с большущими старомодными ружьями — это ночные сторожа. Прежде чем свернуть на Лубянку, я закуриваю русскую папиросу, вкус которой уже стал для меня привычным так же, как и на редкость длинный мундштук. Он сохранился по традиции, этот длинный мундштук, от тех времен, когда русские носили лохматые бороды, зимой сплошь покрывавшиеся инеем. Тем самым тлеющий огонек на расстоянии не представлял опасности для бороды, а борода не грозила загасить папиросу. Да и рукой в перчатке так было удобнее держать ее. Я еще моргаю, ослепленный вспышкой спички, когда передо мной возникает какой-то военный; по синему околышу фуражки я догадываюсь о его причастности к ГПУ, а по петлицам определяю офицера. Он скороговоркой произносит какие-то слова, указывая на мою папиросу.
Слов его я не разобрал, но в жесте мне чудится запрет. Вероятно, здесь нельзя курить. Как бы извиняясь, я поднимаю руку, чтобы бросить папиросу.
— Нет-нет! — восклицает военный, перехватывая мою руку. Он вновь быстро-быстро сыплет словами, будто изображая мчащийся поезд, и я вроде бы улавливаю слова «папиросы» и «магазин».
На сей раз мой жест выражает недоумение и растерянность. Он качает головой и тоже растерянно оглядывается по сторонам. Проследив за его взглядом, я вижу, что мы стоим у внушительного здания ГПУ. Напротив высится десятиэтажная громада современного жилого дома.
— Папиросы! — эхом повторяю я за ним и снова делаю жест, готовясь бросить недокуренную папиросу.
Он опять не дает мне это сделать, опять качает головой, я же развожу руками, давая понять, что со мной говорить бесполезно.
Да и он отказывается от дальнейших попыток, безнадежно махнув рукой. Меряет меня взглядом и с улыбкой, к которой примешивается и доля нетерпения, вопрошает:
— Товарищ?
Я отвечаю жестом, который можно истолковать и так и этак. Втянув голову в плечи, вновь развожу руками, давая понять, что даже смысл вопроса мне не ясен.
На мгновение я замираю в этой позе. Военный смотрит на меня и с гримасой, которая должна мне объяснить, что другого выхода нет, обеими руками ощупывает сперва верхние, затем нижние карманы моего пиджака.
Я и без того пребываю в растерянности, теперь же окончательно теряюсь. О ГПУ я тоже кое-что читал.
Похоже, во всех четырех карманах ничего подозрительного не обнаружено. Теперь черед за брючными карманами. В первых двух действительно пусто, а в заднем кармане спрятан красивый берестяной портсигар, купленный на днях за двенадцать рублей. Неужто на него польстится?
Вот именно! В следующий миг военный уже держит портсигар в руках и с торжествующим смехом хлопает по нему с такой силой, что кажется, раздавит в лепешку.
— Можно?
И не дожидаясь ответа, открывает портсигар, тем самым словно открывая заслоны в моей душе: я с облегчением вздыхаю.
Удивительным образом у меня прорезается слух и даже развязывается язык. Слова «папиросы», «магазин» «ночью», «закрыт» наконец-то выстраиваются в порядок в моем ошарашенном мозгу.
— Если магазины уже закрыты, то теперь они до утра не откроются, так что уж позвольте угостить вас папироской… да возьмите про запас, — завожу я разговор и продолжаю говорить до самого конца Черкасского переулка, куда мы сворачиваем.
В петлицах у него поблескивают два красных кирпичика.
— Генерал?
Он улыбается и пожимает плечами.
Теперь впереди у нас Ильинка, и пока мы проходим ее, я силюсь сколотить фразу, смысл которой заключается в следующем: ни разу в жизни со мной не случалось, чтобы офицер останавливал меня на улице попросить сигарету. Он улыбается и пожимает плечами, не видит в этом ничего особенного. Папиросы у него кончились, а магазины закрыты, он увидел, что я курю, вот и обратился ко мне. Я бы на его месте не попросил, что ли? Почему?
— Пожалуй, постеснялся бы.
Ну что ж, пора привыкать к тому, что здесь люди не стесняются друг перед другом. Вот шестнадцать лет назад, когда он еще работал слесарем на Путиловских заводах…
http://scepsis.ru/library/id_1774.html
Советский суд на деле суд классовый. «Как и любой суд!» -тотчас возражают мне. Если предстоит нанести удар справа, держит карающий меч обеими руками; если слева, то разве что легонько стукнут плашмя, и тем самым прокладывают путь к будущему, — так утверждают они сами. Законы, а еще в большей степени их исполнение проникнуты духом борьбы против частной собственности.
За убийство с целью грабежа дают максимум десять лет: пусть, мол, преступник исправляется. Но убийство на любовной почве, скажем из ревности, в Европе влекущее за собой самую мягкую кару, здесь подвергается столь же безжалостному наказанию, как и преступления против коллектива. Почему? «Нельзя допускать, чтобы человек относился к другому как к своей личной собственности, как к своему рабу!»
Существуют карательные меры, которые можно объяснить лишь спецификой российских условий. Всем известно, какую роль в управлении русским народом играла нагайка. Били всех и везде. Били офицеры, солдаты, жандармы, чиновники, а по Горькому, даже попы. Колотили друг дружку и в народе — с тем мазохистским самоистязанием, в какое, как известно, впадает любой страждущий народ. В романах Достоевского на каждом углу воет от боли измордованный старец.
Новым законодательством беспощадно — с европейской точки зрения непостижимо строго — карается оскорбление действием, «унижение» (тоже слово из лексикона Достоевского) одного человека другим.
Жулья в прежней России было видимо-невидимо, вроде бы — насколько я могу судить — воры не перевелись и поныне. Русские, подобно детям и вообще существам наивным, не очень-то разбирались в понятиях «мое-твое». У меня лично за все время моего пребывания в России не украли ни копейки.
Советская конституция поставила своей задачей отобрать судопроизводство у профессиональных судей и передоверить самому народу. Иными словами, постепенно перевести осуществление судопроизводства на ту основу, с которой экспериментировали и на Западе, вводя институт присяжных. Во многих местах этот метод уже практикуется.
Суд, где мы сейчас находимся, в основном занимается мелкими кражами и делами, какие по той или иной причине не входят в компетенцию органов правосудия на предприятиях. Ведь основная масса спорных вопросов между рабочими выносится на так называемый товарищеский суд. Суды эти действуют на заводах и в учреждениях и больше похожи на народную сходку, чем на судилище. Профессиональных судей там не бывает. О возникших разногласиях или обидах доводят до сведения общего собрания рабочих, как правило, сами обиженные или конфликтующие стороны. Каждый присутствующий вправе высказаться в качестве обвинителя, равно как и защитника. Предупреждающим или же карающим средством товарищеского суда является «общественное порицание», имеющее три степени. В двух первых случаях имя «осужденного» заносится на доску позора, в третьем случае — в особенности если речь идет о рецидиве — обвиняемого изгоняют с предприятия, и это наказание будет, пожалуй, посерьезнее тюремного. По мере роста культурного уровня судопроизводство подобного рода собираются ввести повсеместно.
А до той поры будут действовать эти народные суды. Однако в их структуре просматривается многое от товарищеских судов. Предлагаемый их рассмотрению проступок — мелкая кража, оскорбление достоинства, дебош — расценивают прежде всего как «позорный пережиток прошлого», в соответствии с чем и определяют наказание. Могут выноситься следующие приговоры: оправдание, оправдание с предупреждением, общественное порицание, денежный штраф (когда из зарплаты осужденного в течение года удерживают пять—двадцать пять процентов) и, наконец, лишение свободы. Самое строгое наказание, какое выносится народным судом, — два года заключения. Кроме того, в его сферу действия входят квартирные дела и присуждение алиментов.
На каждой стадии судопроизводства необходимо принимать в расчет социальное происхождение обвиняемого, что отнюдь не значит, будто выходец из пролетариата может рассчитывать на какие-то послабления. Бывают случаи, когда именно это и признается отягчающим обстоятельством. Например, к проштрафившимся членам партии всегда применяются наиболее строгие меры наказания.
Судьи несут ответственность за вынесенный приговор, и в случае несправедливого решения, а главное, уличенные в пристрастности сами могут предстать перед судом.
http://scepsis.ru/library/id_1775.html
Благодаря майору я наконец получаю ясное представление о воинских званиях, принятых в Красной Армии. Младший командный состав носит красные эмалевые квадратики — один, два, три, максимум четыре. Старшие командиры носят красные кирпичики также от одного до четырех, самый высокий ранг — командир полка. Высший командный состав приметен красными ромбами, это генералы, командующие дивизиями и армиями; самый высокий ранг — народный комиссар военных дел. Новшество в области присвоения рангов — не знаю, что и думать на этот счет, — заключается в том, что они временные и даются в соответствии с занимаемой в данный момент должностью. Чтобы облегчить понимание, сопоставим с принятыми на Западе наименованиями: майор, к примеру, враз может стать как генералом, так и лейтенантом, в петлицах у него всегда лишь знак занимаемой служебной должности, и не более того. Стало быть, по сути между офицерами нет настоящего рангового различия; не считается разжалованным вчерашний ленинградский полковник, которому завтра будет поручено командовать ротой где-нибудь в Туркестане, и, следовательно, он станет носить капитанские знаки отличия; ни для кого не подлежит сомнению, что нынешняя его должность не менее ответственна, чем предыдущая, и этот офицер при его заслугах послезавтра может стать генералом в Москве.
Я делюсь с собеседником своими наблюдениями: рядовые не считают нужным приветствовать офицеров на улице. Не идет ли это в ущерб дисциплине?
По его мнению, нет. Дисциплина формируется путем «обучения и просвещения». Бойцам прежде всего объясняют, для чего пролетариату нужна своя армия.
— Ну, и для чего же она нужна?
Полно притворяться, одергивает меня майор и повторяет то, что и без того слышишь на каждом шагу. Советские люди хотят мира, ведь армия — это тяжелейшее бремя. Подумать только: если всю ту энергию, что сейчас идет на армию, на вооружение, да направить бы на строительство социализма!.. Он, майор, не станет скрывать — ведь я и без того мог это заметить, — что наиболее развита в стране именно военная промышленность; в армии сосредоточен великолепнейший человеческий материал. Маркс в свое время не учитывал роль вооружения при социализме. К сожалению, на деле все обернулось иначе. — Не будь мы так сильны в военном отношении, нас уже давно бы уничтожили.
— Кто же вам угрожает?
— Нам угрожают со всех сторон. Разве не формируют соседние страны — а теперь еще и Германия — на Украине всевозможные движения за раскол, за отделение от Союза? Разве Англия не разжигает без конца контрреволюцию в Закавказье, чтобы был предлог для вторжения, то есть для захвата бакинских нефтяных промыслов и батумских нефтеперерабатывающих предприятий? Разве не проникла бы к нам Япония вплоть до Урала, если дать ей волю?
— Этому вы обучаете своих бойцов?
— Да, этому и марксизму. Новобранцы из провинции именно в армии получают социалистическое воспитание, но, конечно, их обучают и многому другому. Переформированные в совершенно новых людей демобилизовавшиеся бойцы становятся на селе оплотом советского строя.
Я спрашиваю его, будет ли война. Непременно будет, слышу в ответ, к тому же ужасная. При современной военной оснащенности можно за несколько дней уничтожить целые страны.
— Словом, если война и будет, то продлится максимум неделю?
— Вот уж нет! В мировой истории каждую войну начинали с тем, что она продлится всего лишь неделю. Нет, война затянется надолго. Пожалуй, будет дольше, чем последняя.
http://scepsis.ru/library/id_1777.html
Про возведение ДнепроГЭС:
К строительству приступили в 1927-м. Все, что было задумано, удалось претворить в жизнь — нетрудно убедиться, достаточно лишь посмотреть в окно.
Уровень воды в реке был поднят на тридцать семь метров. С тридцатисемиметровой высоты водяная масса обрушивается на девять турбин, каждая из которых вырабатывает энергию в девяносто тысяч лошадиных сил. Инженер гордо вскидывает голову.
В то время ни один завод в Европе не взялся строить эти турбины. Наконец, удалось найти в Америке предпринимателя, который сконструировал для этой цели специальные станки. Там было построено пять турбин.
— А остальные четыре? — спрашивает кто-то из англичан.
— Их мы построили сами.
— По американской модели?
— Да. Возведение плотины и шлюзов обошлось в триста двадцать миллионов золотых рублей, строительство заводских поселков — в восемьсот миллионов. Руководили строительством американский специалист Кугель и русский инженер Винтер.
— Правда ли, что Кугель и его люди получили за свои труды миллион долларов? — интересуются англичане.
— Правда.
Есть вопрос и у меня:
— А сколько получил Винтер?
— Он получил орден Ленина.
— Ну а денежное вознаграждение?
— Винтер — член партии. От вознаграждения он отказался.
Прежде один киловатт-час стоил тридцать пять копеек, теперь — полкопейки. Впрочем, расходы на строительство плотины и турбин и без того окупятся за семь лет. Здесь не стоит вопрос, кто пользуется электроэнергией. Помимо металлургических комбинатов на том берегу отсюда подается ток в Днепропетровск — за семьдесят пять километров. Словом, в радиусе ста пятидесяти километров снабжаются энергией все предприятия округи, как промышленные, так и сельскохозяйственные. Даже оросительные установки работают на электричестве.
http://scepsis.ru/library/id_1782.html
Метки: история, общество, самореализация, свобода